Читая рассказ Николая Лескова «Старый гений», я подумал: ничего не поменялось в России за двести лет. Как богатые обижали бедных, так и обижают. Как жили в роскоши наглые «мажоры», так и живут. Как ходили бабушки к чиновникам по сто раз, так и ходят. И как полиция говорила: «ищите его сами» так и сейчас говорит.Сюжет рассказа совсем невеселый, хотя пишет автор очень смешно и иронично. Богатый франт обманул старушку, заложив ее дом. Теперь ее с семьей выгоняют на улицу, а он присвоил себе деньги. У должника большие связи. Хотя старушка права по закону, «неодолимое препятствие» возникает там, где нужно просто найти обидчика и вручить ему судебную бумагу. Вот такой абсурд!Чиновники должны защитить ее, но вместо этого «утешают»: «Зачем вы ему деньги давали? Не вы первая, не вы последняя. Гуляйте себе тихонько по Невскому…Мы не можем против всех употреблять меры».Когда старушка уже совсем в отчаянии, появляется некий Иван Иваныч. Это «темная лошадка», как говорят. Он за немалый процент берется решить дело не очень законным Что ему удается за пять минут!Идея рассказа Н. Лескова «Старый гений» - беззащитность слабого человека перед богатыми и властными в бюрократическом государстве. Также идеей рассказа является мысль Лескова о том, что если Закон не защищает граждан, Закон нарушается. Тут-то и появляются такие «гении».Автор создает загадку «таинственного плана гения мысли» Ивана Иваныча. Я сам читал и думал: ну что за хитроумный план? А он оказался до смешного прост. Надо было любым затащить должника в полицию, чтобы там заодно вручили бумагу. С этой целью сербский солдат затеял с ним скандал и драку в публичном месте. Да еще при его богатой любовнице, которая не хотела быть замешанной в скандал.Образ «старого гения»: это умный и опытный человек, бывший чиновник. Конечно, он не гений на самом деле. Он может считаться гением только для таких простодушных старушек. Этот хитрец просто додумался, на чем можно ловить мошенников. Образ Ивана Иваныча в рассказе положителен, ведь только ему удалось старушку и ее семью.
Дело было летом. Я жил тогда с отцом на хуторе, в южной России… Отец мой был страстным охотником; и как только не был занят по хозяйству – и погода стояла хорошая, — он брал ружье, надевал ягдташ, звал своего старого Трезора и отправлялся стрелять куропаток и перепелов… Он часто брал меня с собою… большое это было для меня удовольствие! Я засовывал штаны в голенища, надевал через плечо фляжку – и сам воображал себя охотником! Пот лил с меня градом, мелкие камешки забивались мне в сапоги; но я не чувствовал усталости и не отставал от отца. Когда же раздавался выстрел и птица падала, я всякий раз подпрыгивал на месте и даже кричал – так мне было весело! Раненая птица билась и хлопала крыльями то на траве, то в зубах Трезора – с нее текла кровь, а мне все-таки было весело, и никакой жалости я не ощущал. Чего бы я не дал, чтобы самому стрелять из ружья и убивать куропаток и перепелов! Но отец объявил мне, что раньше двенадцати лет у меня ружья не будет; и ружье он мне даст одноствольное и стрелять позволит только жаворонков. Этих жаворонков в наших краях водилось множество… Вот однажды мы с отцом отправились на охоту – под самый Петров день. В то время молодые куропатки еще малы бывают, отец не хотел их стрелять и пошел в мелкие дубовые кустики, возле ржаного поля, где всегда попадались перепела. Косить там было неудобно – и трава долго стояла нетронутой. Цветов росло там много: журавлиного горошку, кашки, колокольчиков, незабудок, полевых гвоздик. Когда я ходил туда с сестрой или с горничной, то всегда набирал их целую охапку; но когда я ходил с отцом, то цветов не рвал: я находил это занятие недостойным охотника. Вдруг Трезор сделал стойку; отец мой закричал: «Пиль!» — и из-под самого носа Трезора вскочила перепелка – и полетела. Только полетела она очень странно: кувыркалась, вертелась, падала на землю – точно она была раненая или крыло у ней надломилось. Трезор со всех ног бросился за нею… он этого не делал, когда птица летела как следует. Отец даже выстрелить не мог, он боялся, что зацепит дробью собаку. И вдруг смотрю: Трезор наддал – и цап! Схватил перепелку, принес и подал ее отцу. Отец взял ее и положил себе на ладонь, брюшком кверху. Я подскочил. «Что это, говорю, она раненая была?» — «Нет, — ответил мне отец, — она не была раненая; а у ней, должно быть, здесь близко гнездо с маленькими, и она нарочно притворилась раненой, чтобы собака могла подумать, что ее легко поймать». – «Для чего же она это делает?» — спросил я. «А для того, чтобы отвести собаку от своих маленьких. Потом бы она хорошо полетела. Только на этот раз она не разочла; уж слишком притворилась – и Трезор ее поймал». – «Так она не раненая?» — спросил я опять. «Нет… но живой ей не быть. Трезор ее, должно быть, даванул зубом». Я пододвинулся ближе к перепелке. Она неподвижно лежала на ладони отца, свесив головку, — и глядела на меня сбоку своим карим глазком. И мне вдруг так жаль ее стало! Мне показалось, она глядит на меня и думает: «За что же я умирать должна? За что? Ведь я свой долг исполняла; маленьких своих старались отвести собаку подальше – и вот попалась! Бедняжка я! Бедняжка! Несправедливо это! Несправедливо!» «Папаша! – сказал я, — да может быть, она не умрет…» и хотел погладить перепелочку по головке. Но отец сказал мне: «Нет! Вот посмотри: у ней сейчас лапки вытянутся, она вся затрепещется, и закроются ее глаза». Так оно точно и случилось. Как только у ней закрылись глаза – я заплакал. «Чему ты?» — спросил отец и засмеялся. «Жаль мне ее, сказал я. – Она долг свой исполняла – а ее убили! Это несправедливо!» — «Она схитрить хотела, — ответил мне отец. – Только Трезор ее перехитрил». «Злой Трезор! – подумал я… да и сам отец показался мне на этот раз недобрым. – Какая же тут хитрость? Тут любовь к детенышам, а не хитрость! Если ей приказано притворяться, чтобы детей своих так не следовало Трезору ее поймать!» Отец хотел было сунуть перепелку в ягдташ, но я ее у него выпросил, положил ее бережно в обе ладони, подышал на нее… не очнется ли она? Однако она не шевелилась. «Напрасно, брат, — сказал отец, — ее не воскресишь. Вишь, головка у ней болтается»
