потому что он родился в Северной глуши и выжил единственный из всего выводка.
«Со всей остальной челядью Герасим находился в отношениях не то чтобы приятельских — они его побаивались, — а коротких: он считал их за своих. Они с ним объяснялись знаками, и он их понимал, в точности исполнял все приказания, но права свои тоже знал, и уже никто не смел садиться на его место в застолице. Вообще Герасим был нрава строгого и серьезного, любил во всем порядок; даже петухи при нем не смели драться, — а то беда! Увидит, тотчас схватит за ноги, повертит раз десять на воздухе колесом и бросит врозь. На дворе у барыни водились тоже гуси; но гусь, известно, птица важная и рассудительная; Герасим чувствовал к ним уважение, ходил за ними и кормил их; он сам смахивал на степенного гусака. »
«…а что насчет чужих, так после того, как он однажды ночью, поймав двух воров, стукнул их друг о дружку лбами, да так стукнул, что хоть в полицию их потом не води, все в околотке очень стали уважать его; даже днем проходившие, вовсе уже не мошенники, а просто незнакомые люди при виде грозного дворника отмахивались и кричали на него, как будто он мог слышать их крики.»
Объяснение:
В романе “Что
делать?”, во всей его образной системе
Чернышевский пытался представить в живых
героях, в жизненных ситуациях те нормативы,
которые, как он полагал, должны явиться
главным мерилом общественной морали. В их
утверждении Чернышевский видел высокое
предназначение искусства.
Нетрудно
убедиться в том, что герои “Что делать?” не
только “особенные люди”, но и обыкновенные
“новые люди”. Лопухов, Кирсанов, Вера
Павловна руководствуются в своей
повседневной жизни именно этим принципом.
Их так называемый “разумный эгоизм” —
результат осознанной целеустремленности,
убежденности в том, что индивидууму может
быть вполне хорошо лишь в разумно
устроенном обществе, среди людей, которым
тоже хорошо. Этих правил, как мы знаем,
придерживался в жизни сам Чернышевский,
им следуют
“новые люди” — герои его романа.
“Новые
люди” не грешат и не каются. Они всегда
размышляют и поэтому делают только ошибки в
расчете, а потом исправляют эти ошибки и
избегают их в последующих выкладках. У “новых
людей” добро и истина, честность и знание,
характер и ум оказываются тождественными
понятиями; чем умнее человек, тем он честнее,
потому что он меньше делает ошибок. “Новые
люди” никогда ничего не требуют от других,
им самим необходима полная свобода чувств,
мыслей и поступков, и потому
они
глубоко уважают эту свободу в других. Они
принимают друг от друга то, что дается, — не
говорю, добровольно, этого мало, но с
радостью, с полным и живым наслаждением.
Объяснение:
реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они,
черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках. Глубокое
безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее
движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя
было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался
здесь -- смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим
бездушием, как стужа. Это извечная мудрость -- властная, вознесенная над
миром -- смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы. Это была глушь -- дикая,
оледеневшая до самого сердца Северная глушь.
И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов. По замерзшей
реке пробиралась упряжка ездовых собак. Взъерошенная шерсть их заиндевела на
морозе, дыхание застывало в воздухе и кристаллами оседало на шкуре. Собаки
были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади
саням. Сани без полозьев, из толстой березовой коры, всей поверхностью
ложились на снег. Передок их был загнут кверху, как свиток, чтобы приминать
мягкие снежные волны, встававшие им навстречу. На санях стоял крепко
притороченный узкий, продолговатый ящик. Были там и другие вещи: одежда,
топор, кофейник, сковорода; но прежде всего бросался в глаза узкий,
продолговатый ящик, занимавший большую часть саней.
Впереди собак на широких лыжах с трудом ступал человек. За санями шел
второй. На санях, в ящике, лежал третий, для которого с земными трудами было
покончено, ибо Северная глушь одолела, сломила его, так что он не мог больше
ни двигаться, ни бороться. Северная глушь не любит движения. Она ополчается
на жизнь, ибо жизнь есть движение, а Северная глушь стремится остановить все
то, что движется. Она замораживает воду, чтобы задержать ее бег к морю; она
высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с
особенной яростью и жестокостью Северная глушь ломает упорство человека,
потому что человек -- самое мятежное существо в мире, потому что человек
всегда восстает против ее воли, согласно которой всякое движение в конце
концов должно прекратиться.