Высыпал снег, укрыл землю. Обрадовалась разная мелюзга, что никто их теперь не найдёт под снегом. Одна зверюшка даже расхвасталась:
— Угадайте, кто я? По виду мышь, а не мышь. Ростом с крысу, а не крыса. Живу в лесу, а называюсь Полёвкой. Я — водяная Полёвка, а попросту — водяная Крыса. Хоть я и водяная, но сижу не в воде, а под снегом. Потому что зимой и вода вся замёрзла. Не одна я сейчас под снегом сижу, многие на зиму стали подснежниками. Дождались беззаботных деньков. Вот прибегу сейчас в свою кладовую, выберу самую большую картофелину...
Тут сверху сквозь снег как ткнётся чёрный клювище: спереди, сзади, сбоку! Прикусила Полёвка язык, съёжилась и глаза зажмурила.
Это Ворон услышал Полёвку и начал тыкать клювом в снег. Походил сверху, потыкал, послушал.
— Послышалось, что ли? — буркнул. И улетел.
Полёвка перевела дух сама себе:
— Ворон по голосу меня нашёл, сквозь снег услыхал, чуть не сцапал. Надо язык за зубами держать.
Только по ходу дальше тронулись, а сверху сквозь снег лапы лисьи: так и стучат, так и скребут рядом — снег расшвыривают! Вот уж комья земли летят, вот уж и лисий нос в спину дует и фыркает:
— Уф, как славно мышатиной пахнет!
Кинулась Полёвка по ходу назад — со всех своих коротеньких ног. Еле Отдышалась и думает: «Молчать буду — Ворон меня не найдёт. А как быть с Лисой? Может, в трухе травяной выкататься, чтоб дух мышиный отбить? Так и сделаю. И заживу спокойно, никто меня не найдёт».
А из отнорка — Ласка!
— Нашла я тебя, — говорит. Ласково так говорит, а глаза у самой зелёными искорками стреляют. И зубки беленькие блестят. — Нашла я тебя, Полёвка!
Полёвка в нору — Ласка за ней. Полёвка на снег — и Ласка на снег, Полёвка под снег — и Ласка под снег. Еле-еле удрала.
Только к вечеру — не дыша! — прокралась Полёвка в свою кладовую и там — с оглядкой, прислушиваясь и принюхиваясь! — картофелину с краешка позубрила. И тому была рада. И больше не хвастала, что жизнь у неё под снегом беззаботная. И под снегом ухо востро держи, и там тебя слышат и чуют.
Обратим внимание, что в «мертвые души» помещиков Чичиков всматривается как в кривое зеркало. Эти люди представляют доведенные до крайности и перехлеста частицы его собственной души. Именно потому с каждым из них он находит общий язык, за исключением одного Ноздрева. Вот Манилов с его праздной мечтательностью — человек, вошедший в зрелый возраст, но какимто чудом сохранивший неуместную юношескую восторженность и инфантильность души, сплошные «именины сердца»: «На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару...» Имением этот дворянин не занимается, но зато вволю предается от безделья всевозможным «хозяйственным» фантазиям: «Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором были бы по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение». Дом Манилова напоминает шальную голову своего хозяина: он стоит «одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам, каким только вздумается подуть». Под стать характеру Манилова и его кабинет с бесполезной претензией на щегольство, прикрывающей пустоту и безобразие: «В его кабинете всегда лежала какаято книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года... Но больше всего было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице и, наконец, насыпан был просто кучею на столе. На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками». Красиво расставленные горки пепла не метафора ли это маниловской души? И в гостиной стояла «прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей», но на два кресла ее не хватило, и они весь век стояли ободранными. Вечером подавался на стол «щегольской подсвечник», «а рядом с ним ставился какойто просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале, хотя этого не замечали ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги». С вещей эта претенциозность распространяется и на детей Манилова, названных именами греческих полководцев — Фемистоклюс и Алкид. В описании характеров помещиков Гоголь часто прибегает к уже известному нам приему «овеществления». Душа героев столь бедна и столь примитивна, так пленена вещественной, предметной стороной жизни, что не требуется прибегать к психологическому анализу для проникновения в их внутренний мир. Вещи вполне раскрывают их характеры. «Пересахаренная» идиллия семейной жизни Манилова отражает идеалы самого Чичикова. Мы узнаем потом, что не привязанность к деньгам владела им, не скряжничество и не скупость. Ему мерещилась впереди жизнь, исполненная довольства, собственное имение, дом, жена и дети. И вот свою мечту он видит «воплощенной»: Манилов и жена его «совершенно довольны друг другом». «Несмотря на то, что минуло более восьми лет их супружеству, из них все еще каждый приносил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или орешек и говорил трогательно нежным голосом, выражавшим совершенную любовь: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек». Примечателен при расставании Манилова с Чичиковым следующий диалог: «А знаете, Павел Иванович,— сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль,— как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какогонибудь вяза пофилософствовать о чемнибудь, углубиться!..» — «О! это была бы райская жизнь!» — сказал Чичиков, вздохнувши». Великолепный актер, Чичиков, конечно, подстраивается к той атмосфере, которая царит в доме Манилова.
Высыпал снег, укрыл землю. Обрадовалась разная мелюзга, что никто их теперь не найдёт под снегом. Одна зверюшка даже расхвасталась:
— Угадайте, кто я? По виду мышь, а не мышь. Ростом с крысу, а не крыса. Живу в лесу, а называюсь Полёвкой. Я — водяная Полёвка, а попросту — водяная Крыса. Хоть я и водяная, но сижу не в воде, а под снегом. Потому что зимой и вода вся замёрзла. Не одна я сейчас под снегом сижу, многие на зиму стали подснежниками. Дождались беззаботных деньков. Вот прибегу сейчас в свою кладовую, выберу самую большую картофелину...
Тут сверху сквозь снег как ткнётся чёрный клювище: спереди, сзади, сбоку! Прикусила Полёвка язык, съёжилась и глаза зажмурила.
Это Ворон услышал Полёвку и начал тыкать клювом в снег. Походил сверху, потыкал, послушал.
— Послышалось, что ли? — буркнул. И улетел.
Полёвка перевела дух сама себе:
— Ворон по голосу меня нашёл, сквозь снег услыхал, чуть не сцапал. Надо язык за зубами держать.
Только по ходу дальше тронулись, а сверху сквозь снег лапы лисьи: так и стучат, так и скребут рядом — снег расшвыривают! Вот уж комья земли летят, вот уж и лисий нос в спину дует и фыркает:
— Уф, как славно мышатиной пахнет!
Кинулась Полёвка по ходу назад — со всех своих коротеньких ног. Еле Отдышалась и думает: «Молчать буду — Ворон меня не найдёт. А как быть с Лисой? Может, в трухе травяной выкататься, чтоб дух мышиный отбить? Так и сделаю. И заживу спокойно, никто меня не найдёт».
А из отнорка — Ласка!
— Нашла я тебя, — говорит. Ласково так говорит, а глаза у самой зелёными искорками стреляют. И зубки беленькие блестят. — Нашла я тебя, Полёвка!
Полёвка в нору — Ласка за ней. Полёвка на снег — и Ласка на снег, Полёвка под снег — и Ласка под снег. Еле-еле удрала.
Только к вечеру — не дыша! — прокралась Полёвка в свою кладовую и там — с оглядкой, прислушиваясь и принюхиваясь! — картофелину с краешка позубрила. И тому была рада. И больше не хвастала, что жизнь у неё под снегом беззаботная. И под снегом ухо востро держи, и там тебя слышат и чуют.