Деревня помещиков Простаковых. Госпожа Простакова в гневе: крепостной портной Тришка, считает она, сшил слишком узкий кафтан её любимому сыну, шестнадцатилетнему недорослю Митрофанушке. Тришка оправдывается тем, что не учился портняжному ремеслу, но госпожа ничего и слушать не хочет. Её муж, Простаков, недалёкий и послушный жене человек, высказывает мнение, что кафтан мешковат. А Тарасу Скотинину, брату Простаковой, кажется, что кафтан «сшит изряднехонько». Сам же кафтан — обновка Митрофанушке к сговору Скотинина с Софьей, дальней родственницей Простаковых. Отец Софьи умер, когда она была ещё младенцем. Девушка росла у матери в Москве. Но уже минуло полгода, как она осталась круглой сиротой. Простаковы взяли её к себе, чтобы «надзирать за её имением, как за своим собственным». Дядюшка Софьи, Стародум, уехал в Сибирь. На протяжении долгого времени о нём не было никаких известий, и Простаковы считают, что он давно умер.
Скотинин хочет жениться на Софье — не потому, что ему нравится девушка, не потому, что он хочет завладеть её деревеньками, но потому, что в этих деревеньках много... свиней, а до них он большой охотник. А Софья ещё не знает, кого прочат ей в мужья.
Софье приходит письмо от Стародума. Госпожа Простакова, услышав об этом, крайне раздражена: не сбылись её надежды, дядюшка оказался жив. Простакова обвиняет Софью во лжи: письмо, дескать, амурное. Но проверить утверждение она не может, ибо неграмотна. Её муж и брат тоже читать не горазды. Их выручает постоялец Правдин. Он читает письмо, в котором Стародум извещает племянницу, что делает её наследницей своего состояния, нажитого им в Сибири, которое даёт доходу десять тысяч в год. Госпожа Простакова поражена этим известием. У неё возникает новая идея: выдать Софью за своего сына, неуча Митрофана.
Владимир Дубровский жил в Петербурге, был военным, вёл праздный образ жизни. И вдруг к нему пришло письмо от его старой няни Орины Егоровны Бузырёвой. В письме говорилось о том, что его отец – Андрей Гаврилович – очень болен.
Владимир Дубровский почти сразу отправился к отцу в деревню. Отец очень обрадовался приезду сына, но выглядел очень плохо. Еле ходил.
А в это самое время к Дубровскому-старшему приехал Троекуров, чтобы с ним помириться. Дубровскому, когда он увидел Троекурова, стало плохо, и он умер. Но перед смертью отца его сын Владимир велел Троекурову убираться вон из их имения.
Через несколько дней, сразу после похорон Андрея Гавриловича, в Кистенёвку приехали люди Троекурова, в том числе и Шабашкин, и приказали убираться Владимиру Дубровскому из его бывшего имения.
И тогда молодой Дубровский поджёг дом вместе с приказными, чтобы дом не достался никому. Владимир не хотел смерти людей Троекурова. Но после того, как они погибли, ему ничего другого не оставалось, как стать разбойником.
Или
У Дубровского-старшего на суде Кирила Петрович Троекуров отобрал поместье и всё, что у Дубровского было. Потом Дубровский заболел из-за случившегося с ним на суде стресса.
Когда Троекуров приехал к нему мириться, Андрей Гаврилович подумал, что Кирилла Петрович явился за поместьем, и так разволновался, что у него случился повторный сердечный приступ, от которого Дубровский-старший умер.
Дубровский-младший сжёг поместье, чтобы оно не доставалось никому, особенно людям Троекурова, которые явились, чтобы отобрать у Владимира Дубровского именье его предков, в котором его детство.
И Дубровский стал разбойником, так как он был зол на весь мир за то, что у его отца (и у него) отняли всё.
И он стал мстить.
Или
Андрей Гаврилович Дубровский был дворянином. У него было поместье, и он владел семьюдесятью душами крепостных.
У него был друг – Кирилла Петрович Троекуров. Человеком Троекуров был очень знатным.
Однажды Дубровский поссорился с Троекуровым. Троекуров разозлился и решил отнять у своего бывшего друга поместье.
Троекуров добился своего. На суде у Дубровского случился нервный срыв.
Егоровна, нянька Владимира Дубровского, послала ему письмо. В нём она писала, что у отца Владимира со здоровьем совсем плохо.
Владимир Дубровский с восьми лет после смерти матери жил в Петербурге, воспитывался в Кадетском корпусе.
Узнав о болезни отца, Владимир сразу же к нему приехал.
Через некоторое время в Кистенёвку – имение Дубровских – приехал Троекуров. Он хотел помириться с Андреем Гавриловичем. Когда отец Владимира Дубровского увидел в окно Троекурова, ему стало плохо, и он умер.
Троекуров передал документы на управление Кистенёвкой Шабашкину, который Кирилле Петровичу отобрать эту деревню у Дубровских.
Шабашкин и другие люди Троекурова остались ночевать в Кистенёвке. Дубровский не хотел, чтобы его дом достался этим людям, и сжёг его вместе с Шабашкиным и компанией. Правда, сжечь этих людей он не хотел. Это была затея кузнеца Архипа, который специально закрыл дверь в доме, в котором ночевали пьяные приказные.
Дубровский остался без гроша в кармане, и он стал разбойником вместе со своими холопами.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,-
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества
Объяснение:
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.