)Как известно, пёс Шарик был очень охотничий пёс. А стрелять зверей ему было жалко. Вот он и охотился с фоторужьём. А фотоснимки посылал в разные газеты.
Однажды в канун года Свиньи он получил заказ из журнала «Охота и собаководство» сфотографировать кабана в лесу зимой.
Шарик взял ружьё и в лес отправился.
Нюхает воздух – ничуть кабаном не пахнет. А тут ему егерь-лесник Кузнецов, старый знакомый, встретился и спрашивает:
– Ты что тут делаешь?
– Да вот, просили меня кабанов сфотографировать.
Этот егерь Кузнецов был большой шутник. Он говорит:
– Какие кабаны?! Они зимой на юг уходят.
– А как же быть? – спрашивает Шарик.
– А так, – говорит егерь. – У меня есть свинья большущая, канадская. Мы её гуталином накрасим, клыки привяжем, в лес заведём – и фотографируй сколько хочешь.
Так и сделали. Раскрасили свинью гуталином. Клыки из пластмассы привязали. Привели свинью за ошейник в лес и в кусты завели. Ну чистый кабан!
И стал Шарик «кабана» фотографировать.
Только успел два снимка сделать, как вдруг – караул! – волки из леса прибежали, целых пять штук. (Они, как известно, свинью за километр чуют.)
Тут началось! Свинья визжит, к дереву прижалась. Шарик с Кузнецовым на дерево залезли. А волки со всех сторон зубами щёлкают.
Только то Шарика что у него фоторужьё со вспышкой было. Как он засверкал в сумерках на волков, как засветил! Волки сразу испугались и отступили.
Кузнецов свинью за ошейник схватил, и они с Шариком бегом в лесниковую сторожку по сугробам бросились.
Зато снимки у Шарика получились замечательные: «Кабан в засаде», «Волки окружают добычу», «Зимний лес зимой» – корреспондент Шариков из Простоквашино.
Когда Шарик всё рассказал дяде Фёдору, дядя Фёдор заметил:
– Ну, сейчас ты, Шарик, положим, выкрутился. А если следующий год будет годом Тигра? Кого ты будешь под тигра раскрашивать, уж не Матроскина ли?
– Дам ему я себя раскрашивать! – сказал Матроскин. – Я сам его так раскрашу, что мать родная не узнает.
А мать родная никогда бы Шарика и без раскраски не узнала бы. Она его практически никогда в жизни и не видела.
самой повести - никак, только перед повестью есть некое подобие связи.
"Не о каких-либо бедных или посторонних шло дело, дело касалось всякого чиновникалично, дело касалось беды, всем равно грозившей; стало быть, поневоле тут должно быть единодушнее, теснее. Но при всем том вышло черт знает что такое. Не говоря уже о разногласиях, свойственных всем советам, во мнении собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерешительность: один говорил, что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: "а может быть, и не делатель"; другой утверждал, что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: "а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь". Против догадки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама посебе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками. Вдруг почтмейстер, остававшийся несколько минут погруженным в какое-то размышление, вследствиели внезапного вдохновения, осенившего его, или чего иного, вскрикнул неожиданно:
- Знаете ли, господа, кто это?
Голос, которым он произнес это, заключал в себе что-то потрясающее, так что заставил вскрикнуть всех в одно время:
- А кто?
- Это, господа, судырь мой, не кто другой, как капитан Копейкин!
А когда все тут же в один голос спросили: "Кто таков этот капитанКопейкин? " - почтмейстер сказал:
- Так вы не знаете, кто такой капитан Копейкин?
Все отвечали, что никак не знают, кто таков капитан Копейкин
- Капитан Копейкин, - сказал почтмейстер, открывший свою табакерку только...
Связи почти никакой, после исчезновения Чичикова некий почтмейстер (эпизодический персонаж) высказал мысль, что Чичиков и Капитан Копейкин - это одно лицо.
Косвенное предположение )))
Объяснение:
Не о каких-либо бедных или посторонних шло дело, дело касалось всякого чиновникалично, дело касалось беды, всем равно грозившей; стало быть, поневоле тут должно быть единодушнее, теснее. Но при всем том вышло черт знает что такое. Не говоря уже о разногласиях, свойственных всем советам, во мнении собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерешительность: один говорил, что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: "а может быть, и не делатель"; другой утверждал, что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: "а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь". Против догадки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама посебе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками. Вдруг почтмейстер, остававшийся несколько минут погруженным в какое-то размышление, вследствиели внезапного вдохновения, осенившего его, или чего иного, вскрикнул неожиданно: