20.06.2012, 01:54Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чац¬ких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу. Всеми ими управляет одно: раздражение при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие — но всем им достается в удел свой «миньон терзаний», и никакая высота по¬ложения не от него. Очень немногим просветленным Чацким дается утешительное сознание, что они недаром бились — хотя и бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего и за всех, и успели. Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой — Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, — все длится борьба све¬жего с отжившим, больного с здоровым, и все бьются в поединках... миниатюр¬ные Фамусовы и Чацкие. Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела — будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне — ни группировались люди — им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» впе¬ред и вперед, — с другой. Вот отчего не состарился до сих пор и едва ли состареется когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснет¬ся борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизме¬ненный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспиров¬ского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия. В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова, — и если не слова, то смысл и тон раздражи¬тельных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда. И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чац¬ких — являвшихся на очередной смене эпох и поколений — в борьбе за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях русской жизни и труда — громких великих дел и скромных кабинетных под¬вигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к литературе. Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бой¬цов с старым веком, например, Белинского. Многие из нас знали его лично, а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям — и в них звучат те же мотивы и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь — уже не грезы больше.
Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чац¬ких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу. Всеми ими управляет одно: раздражение при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие — но всем им достается в удел свой «миньон терзаний», и никакая высота по¬ложения не от него. Очень немногим просветленным Чацким дается утешительное сознание, что они недаром бились — хотя и бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего и за всех, и успели. Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой — Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, — все длится борьба све¬жего с отжившим, больного с здоровым, и все бьются в поединках... миниатюр¬ные Фамусовы и Чацкие. Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела — будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне — ни группировались люди — им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» впе¬ред и вперед, — с другой. Вот отчего не состарился до сих пор и едва ли состареется когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснет¬ся борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизме¬ненный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспиров¬ского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия. В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова, — и если не слова, то смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда. И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чацких — являвшихся на очередной смене эпох и поколений — в борьбе за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях русской жизни и труда — громких великих дел и скромных кабинетных подвигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к литературе. Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с старым веком, например, Белинского. Многие из нас знали его лично, а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям — и в них звучат те же мотивы и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь — уже не грезы больше.
Маленький Анди, страдающий от одиночества, долго мечтал о бабушке, но вовсе не такой, как у его друзей, а о храброй, отчаянной, с которой можно бороздить моря, сражаться с пиратами и укрощать тигров. И вот наконец он её нашёл… на яблоне! "Как было дело с Мохнаткой". Играя в прятки, Фреди и его сестра Геди обнаружили в кустах крохотного, жалобно скулящего щенка и принесли домой. Дети очень полюбили этого забавного малыша, и пёс им отвечал взаимностью. Мне кажется тут все понятно ,что за главные герои.
Повесть Л.Толстого "Детство "соткана из воспоминаний писателя о близких людях ,окружавших его : гувернёре Карле Ивановиче ,Наталье Савишне,и конечно ,о матери и отце Помимо общего повествования Николенька посвящает целую главу рассказу о своём отце Петре Александровиче .Отец показан в общении с разными людьми : приказчиком .юродивым ,охотниками на охоте ,со своими детьми ,с женой Наталией Николаевной и др .Если о maman Толстой пишет с благоговением и любовью .то об отце - немного отстранённо ,как бы со стороны .Мы видим не только мнение мальчика об отце ,но и являемся свидетелями нечаянно подслушанного разговора о зяте бабушки с одним из своих знакомых .И мнение это не в пользу Петра Александровича . Чт же за человек был отец Николеньки ? "Большой статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в произношении -- пришепетывание, и большая, во всю голову, лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как я его запомню, -- наружность, с которою он умел не только прослыть и быть человеком à bonnes fortunes [удачливым], но нравиться всем без исключения -- людям всех сословий и состояний, в особенности же тем, которым хотел нравиться.".Так говорит автор о своём герое .Отец нравился людям ,умел с каждым найти свой тон разговора .Его уважали .Но всё же он немного завидовал своим более удачливым друзьям ,сделавшим военную карьеру .в то время как сам так и остался "отставным поручиком гвардии" .Его страстью были карты и женщины .Автор говорит ,что отец выигрывал миллионы и имел очень много женщин .Возможно ,его милая жена чувствовала отсутствие любви и душевности в отношениях с мужем , тоска и осенняя простуда погубили матушку . Отец был личностью яркой .Всегда элегантен и красив ,он вызывал восхищение окружающих .Говорил он очень увлекательно ,проявлял гибкость ,и одно и то же событие мог представить и как самую милую шалость ,и как самую низкую подлость . Он был добр и великодушен ,щедр и незлопамятен .О щедрости говорит история с Карлом Ивановичем в момент отъезда детей в Москву .Старого учителя взяли с собой .чтобы не наносить душевной травмы от разлуки с мальчиками Отец был горд и самоуверен .Либерален .В их доме детей никогда не наказывали физически . Он умел носить одежду и выглядел франтом ,был достаточно начитан ,а из музыки любил несколько песен и романсов ,к Бетховену не был расположен .говоря ,что тот ввергает его в сон . Отец едва сдерживал слёзы на похоронах жены .Он был неплохим человеком ,по мнению Николеньки .
Всеми ими управляет одно: раздражение при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие — но всем им достается в удел свой «миньон терзаний», и никакая высота по¬ложения не от него. Очень немногим просветленным Чацким дается утешительное сознание, что они недаром бились — хотя и бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего и за всех, и успели.
Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой — Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, — все длится борьба све¬жего с отжившим, больного с здоровым, и все бьются в поединках... миниатюр¬ные Фамусовы и Чацкие.
Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела — будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне — ни группировались люди — им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» впе¬ред и вперед, — с другой.
Вот отчего не состарился до сих пор и едва ли состареется когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснет¬ся борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизме¬ненный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспиров¬ского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия.
В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова, — и если не слова, то смысл и тон раздражи¬тельных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда.
И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чац¬ких — являвшихся на очередной смене эпох и поколений — в борьбе за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях русской жизни и труда — громких великих дел и скромных кабинетных под¬вигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к литературе. Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бой¬цов с старым веком, например, Белинского. Многие из нас знали его лично, а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям — и в них звучат те же мотивы и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь — уже не грезы больше.