Стихи, написанные с 1850 года по 1864 год, названы “Денисьевским циклом” (“Предопределение”, “Я очи знал… ”, “Не говори: меня он, как и прежде любит… ”, “О, как убийственно мы любим… ”, “Не раз ты слышала признанье… ”. Это своеобразная повесть о любви 47-летнего поэта и 24-летней выпускницы Смольного института. По словам сына поэта – Фёдора, “… это увлечение, наиболее сильное во всей его жизни, оставило на ней глубокий след… ”. О Елене Денисьевой вспоминали: “…природа одарила её большим умом и остроумием, большою впечатлительностью и живостью, глубиною чувств и энергией характера… ”. В позднюю лирику Тютчева проникает психологический анализ. Лирика раннего периода избегала анализа. Каждое лирическое стихотворение по душевному своему содержанию было цельным. Радость, страдание, жалобы – все это излагалось одним порывом, с чрезвычайной смелостью выражения, без раздумья о том, что, собственно, означают эти состояния души, весь пафос заключался в точности, в интенсивности высказывания. Там не было суда поэта над самим собой. Поздний Тютчев находится под властью этики: демократизм взгляда и этическое сознание – главные его приобретения. Как это было в русском романе, так и в лирике Тютчева психология неотделима от этики, от требований писателя к себе и к другим. Тютчев в поздней лирике и отдается собственному чувству, и проверяет его – что в нем ложь, что правда, что в нем правомерно, что заблуждение и даже преступление. Конечно, непредвзятый, стихийный лиризм слышится и тут, но если приглядеться ко всему денисьевскому циклу, то впечатление расколотости, анализа, рефлексии в этом лирическом цикле преобладает. Оно улавливается уже в первом, вступительном стихотворении «Пошли, господь, свою отраду...» . Поэт молит о любви, но он считает себя недостойным, не имеющим права на нее, – этот оттенок заложен в сравнении с нищим: нищий – неимущий в отношении права и закона. В лирическом чувстве есть неуверенность в самом себе, оно изливается с некоторой внутренней оговоркой, столько же смелое, сколько и несмелое, – и в этом его новая природа. Через год, в другом стихотворении к Денисьевой Тютчев опять говорит о своей «бедности» : «Но как я беден перед ней» , – и опять у него строки покаяния, самоунижения: «Перед любовию твоею Мне больно вспомнить о себе» («Не раз ты слышала признанье...» , 1851).
Я не помню какие были стихи но напишу Пушкин Уж небо осенью дышало, Уж реже солнышко блистало, Короче становился день, Лесов таинственная сень С печальным шумом обнажалась, Ложился на поля туман, Гусей крикливый караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора; Стоял ноябрь уж у двора. Октябрь уж наступил... Есенин Нивы сжаты, рощи голы, От воды туман и сырость. Колесом за сини горы Солнце тихое скатилось. Дремлет взрытая дорога. Ей сегодня примечталось, Что совсем-совсем немного Ждать зимы седой осталось... Пушкин Унылая пора! Очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса — Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса, В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса, И редкий солнца луч, и первые морозы, И отдаленные седой зимы угрозы.
Я думаю, что многие согласятся с тем, что лучше горькая правда. Я люблю правду, когда я её говорю и когда мне её говорят. Гораздо лучше знать правду, какой бы она не была. В отрицательных случаях ложь необходима, но это только в исключительных случаях. Вообще я считаю, что ложь некому не нужна. Сложно, конечно, выбрать между этими двумя понятиями. И то и другое всегда зависит от ситуации. Ещё я считаю, что не полностью высказанная правда, это тоже в некотором смысле ложь. Лично я предпочитаю правду, и в основном потому, что меня потом мучает постоянно угрызение совести, от того, что сказал(а) неправду. Люблю, чтоб мне говорили только правду, потому что ложь чаще всего не человек, а наоборот, впоследствии наносит ему вред. Честно сказать, я сам(сома) иногда лгу, но это делаю крайне редко, и только при острой необходимости. Можно сделать вывод, что я не могу разграничить чётка эти понятия, но всё таки ближе мне горькая правда, чем сладкая ложь.
Это своеобразная повесть о любви 47-летнего поэта и 24-летней выпускницы Смольного института. По словам сына поэта – Фёдора, “… это увлечение, наиболее сильное во всей его жизни, оставило на ней глубокий след… ”. О Елене Денисьевой вспоминали: “…природа одарила её большим умом и остроумием, большою впечатлительностью и живостью, глубиною чувств и энергией характера… ”.
В позднюю лирику Тютчева проникает психологический анализ. Лирика раннего периода избегала анализа. Каждое лирическое стихотворение по душевному своему содержанию было цельным. Радость, страдание, жалобы – все это излагалось одним порывом, с чрезвычайной смелостью выражения, без раздумья о том, что, собственно, означают эти состояния души, весь пафос заключался в точности, в интенсивности высказывания. Там не было суда поэта над самим собой. Поздний Тютчев находится под властью этики: демократизм взгляда и этическое сознание – главные его приобретения. Как это было в русском романе, так и в лирике Тютчева психология неотделима от этики, от требований писателя к себе и к другим. Тютчев в поздней лирике и отдается собственному чувству, и проверяет его – что в нем ложь, что правда, что в нем правомерно, что заблуждение и даже преступление. Конечно, непредвзятый, стихийный лиризм слышится и тут, но если приглядеться ко всему денисьевскому циклу, то впечатление расколотости, анализа, рефлексии в этом лирическом цикле преобладает. Оно улавливается уже в первом, вступительном стихотворении «Пошли, господь, свою отраду...» . Поэт молит о любви, но он считает себя недостойным, не имеющим права на нее, – этот оттенок заложен в сравнении с нищим: нищий – неимущий в отношении права и закона. В лирическом чувстве есть неуверенность в самом себе, оно изливается с некоторой внутренней оговоркой, столько же смелое, сколько и несмелое, – и в этом его новая природа. Через год, в другом стихотворении к Денисьевой Тютчев опять говорит о своей «бедности» : «Но как я беден перед ней» , – и опять у него строки покаяния, самоунижения: «Перед любовию твоею Мне больно вспомнить о себе» («Не раз ты слышала признанье...» , 1851).