1)условность или историчность; 2)закрытость или открытость; 3)равномерность или неравномерность; 4)направленность; 5)завершённость. В данных аспектах рассмотрим сказки и былины. Все волшебные сказки используют вымысел, традиционно восходящий к глубокой старине. Вся динамика развития волшебного повествования основана на стремлении героя к своей цели путём преодоления невероятных трудностей с чудесных предметов и животных Из этого сразу видно, что сюжет не связан и не может быть связан с действительностью. Сказочные время и пространство не выходят за пределы сказки. Они целиком замкнуты в сюжете. Пространства и времени как бы нет до начала сказки и нет по её окончании. Сказка начинается как бы из небытия, из отсутствия времени и событий: “Жил-был король вдовый; у него было двенадцать дочерей, одна другой лучше...” («Ночные пляски»). Или “В некотором царстве, в некотором государстве жил-был старик, у него был сын...” («Дурак и берёза»). Из этих примеров мы также видим и условность пространства и времени, так как формула “жил-был” не даёт нам точной отнесённости к какому-то времени. Тем не менее можно видеть, что действие отнесено к Это выражается грамматически, то есть формой времени глаголов “жить” и “быть”. Второй пример указывает ещё и на условность пространства: непонятно, в “царстве” ли это произошло или в “государстве”. Заканчивается сказка не менее подчёркнутой остановкой сказочного времени; сказка кончается конструкцией наступившего “отсутствия” событий: благополучием, свадьбой, пиром и смертью злодея: “Горе потонуло, а купец стал жить по-старому, по-прежнему” («Горе»); “А царевич поехал к отцу, выпросил разрешения и женился на купеческой дочери, и стали они счастливо жить-поживать, да добра наживать” («Оклеветанная купеческая дочь»). Мы уже не можем предположить, что будет дальше происходить с этими персонажами. Заключительное благополучие — это конец сказочного времени. Выход из сказочного времени в реальность совершается и с саморазоблачения рассказчика: указанием на несерьёзность рассказчика, на нереальность всего им рассказанного, снятием иллюзии. “Принесла в избу сметану, посадила с собою Лутоню. Лутоня наелся донельзя, залез на палати и уснул. Когда он проснётся, тогда и сказка моя дале начнётся, а теперь пока вся” («Лутонюшка»). “Говорят, в старину все такие-то удальцы рожались, а нам от них только сказочки остались” («Безногий и безрукий богатырь»). Иногда завершительная формула напоминает, что сказочник профессионал и требует себе платы за исполнение: “Сказке конец, а мне мёду корец” («Дурак и берёза»). Чаще всего рассказчик говорит, что он был на пиру, которым закончилось действие, но и здесь явно прослеживается фантастичность: “На том пиру и я был, мёд-вино пил, по устам текло, да в рот не попало; тут меня угощали: отняли лоханку от быка да налили молока; потом дали калача, в ту ж лоханку Я не пил, не ел, вздумал упираться, со мной стали драться, я надел колпак; стали в шею толкать” («Иван Быкович»). Былины так же, как и сказки, не имеют авторского времени. Их время — время действия и время исполнения. Время былин также является замкнутым. Время целиком замкнуто в сюжете. Целиком и полностью оно отделено от общего исполнительского времени: начинается с начала сюжета и заканчивается концом сюжета. По большей части конец былины — это конец подвига богатыря. Начинается былина определёнными формулами, которые определяют место действия и дают основные указания о богатыре:
Любить иных тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин, И прелести твоей секрет, Разгадке жизни равносилен. Весною слышен шорох снов, И шелест новостей и истин, Ты из семьи таких основ, Твой смысл, как воздух бескорыстен . Легко проснуться и прозреть, Словесный сор из сердца вытрясть, И жить, не засоряясь впредь. Все это не большая хитрость. ( С интернета ) 2 вариант: Любовь это море эмоций без дна, Любовь это вечная в сердце весна, Любовь это греющий душу очаг, Любовь это ночь осветивший маяк, Любовь это самый надежный магнит, Любовь как подарок, бесценный небес, Любовь это дивная вещь на земле, Кто вновь полюбил , тот душу воскрес.
1. В деревне Бог живет не по углам, как думают насмешники, а всюду. Он освящает кровлю и посуду и честно двери делит пополам. В деревне Он - в избытке. В чугуне Он варит по субботам чечевицу, приплясывает сонно на огне, подмигивает мне, как очевидцу. Он изгороди ставит. Выдает девицу за лесничего. И в шутку устраивает вечный недолет объездчику, стреляющему в утку. Возможность же все это наблюдать, к осеннему прислушиваясь свисту, единственная, в общем, благодать, доступная в деревне атеисту.
2. Вполголоса - конечно, не во весь - прощаюсь навсегда с твоим порогом. Не шелохнется град, не встрепенется весь от голоса приглушенного. С Богом! По лестнице, на улицу, во тьму... Перед тобой - окраины в дыму, простор болот, вечерняя прохлада. Я не преграда взору твоему, словам твоим печальным - не преграда. И что он - отсюда не видать. Пучки травы... и лиственниц убранство... Тебе не в радость, мне не в благодать безлюдное, доступное пространство.
3. Около океана, при свете свечи; вокруг поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной. Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук, дотянуться желающих до бесценной. Упадая в траву, сова настигает мышь, беспричинно поскрипывают стропила. В деревянном городе крепче спишь, потому что снится уже только то, что было. Пахнет свежей рыбой, к стене прилип профиль стула, тонкая марля вяло шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив, как сползающее одеяло.
