Гоголь рассматривает в «Шинели» процесс порабощения Акакия Акакиевича страстью, проходит с героем по пути, что ведёт к падению.
Создавая образ героя повести, Гоголь прибегает к необычному художественному решению: он использует в сюжете элементы житийного жанра. Конечно, канонические элементы жанра жития художественно переосмыслены, поскольку это «житие» не святого, а мелкого чиновника, маленького человека, и Гоголь, постоянно перемежая драматическое и комическое, это подчеркивает. Самая значительная характеристика герою дана автором в его имени: Акакий по-гречески значит «незлобивый», а вместе с отчеством Акакиевич может означать «вдвойне незлобивый» или «бесконечно незлобивый». Итак, имя героя напоминает святого Акакия, житие которого является одной из основных частей главы «О послушании».
Акакий Акакиевич – «маленький человек» не только в смысле социально-иерархического статуса, но и в самом буквальном смысле. Даже в фамилии героя (Башмачкин) проявляется эта малость. Фамилия происходит не от башмака даже, а от «башмачка», совсем маленького башмака. На первый взгляд, «Шинель» вполне вписывается в традиционную схему повестей о «маленьком человеке», унижаемом и бедном чиновнике. Но такая трактовка повести не открывает ее действительной глубины.
Акакий Акакиевич – переписчик до мозга костей, и его согбенная над листом бумаги фигура является формой его пребывания в жизни. Даже по вечерам, вернувшись из департамента, он продолжает переписывать бумаги, принесенные на дом.
Однако если для переписчика священных книг любовь к букве вытекает из любви к смыслу, то для переписчика казенных бумаг, каков Акакий Акакиевич, любовь к букве не поддерживается никаким величием смысла.
Но именно такая бессмысленная любовь к переписыванию обнаруживает главную черту Акакия Акакиевича – кротость, смирение – то, что роднит его со св. Акакием и говорит о полном отречении героя от собственной воли. А отречение от собственной воли обязательно для творящих послушание.
Акакия Акакиевича отличает не только любовь к переписыванию, но и пренебрежение к вещественным благам мира сего. В нем присутствует самоограничение, граничащее с аскетизмом, и совершенное равнодушие к физической и материальной сторонам существования. Так, Башмачкин «вовсе не замечал» вкуса пищи, «ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору».
Постоянно наращивается в повести мотив искушения и соблазнов. Большинство соблазнов Акакий Акакиевич выносит стоически. При этом никакого неудовольствия, жалоб или претензий, никакого вопроса о своем положении, а одно лишь невозмутимое терпение. «Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?». Смирение дается Акакию Акакиевичу легко, без надрыва и видимого усилия над собой, словно другого и не дано. Кажется, что он ничего не хотел бы изменить в своем состоянии.
Но такое ощущение оказывается ложным: в душе у Акакия Акакиевича далеко не все спокойно.
Искушением, оказавшимся для него роковым и непреодолимым, становится приобретение новой шинели. Акакий Акакиевич изменяет своему призванию и служению. «Условная» материя букв, которой он был предан, заменяется физически плотной материей – новой шинелью, в которую герой облекает себя, как бы утверждаясь в вещественном
.
Слеза скатилась у коня из глаз. Конь заржал жалобно, протяжно, взмахнул хвостом, и тотчас в голых деревьях, в изгородях и печных трубах завыл, засвистел пронзительный ветер, вздул снег, запорошил Фильке горло. Филька бросился обратно в дом, но никак не мог найти крыльца - так уже мело кругом и хлестало в глаза. Летела по ветру мёрзлая солома с крыш, ломались скворечни, хлопали оторванные ставни. И всё выше взвивались столбы снежной пыли с окрестных полей, неслись на деревню, шурша, крутясь, перегоняя друг друга.
Филька вскочил наконец в избу, припёр дверь, сказал: "Да ну тебя!" - и прислушался. Ревела, обезумев, метель, но сквозь её рев Филька слышал тонкий и короткий свист - так свистит конский хвост, когда рассерженный конь бьёт им себя по бокам.
Метель начала затихать к вечеру, и только тогда смогла добраться к себе в избу от соседки Филькина бабка. А к ночи небо зазеленело, как лёд, звёзды примёрзли к небесному своду, и колючий мороз по деревне. Никто его не видел, но каждый слышал скрип его валенок по твёрдому снегу, слышал, как мороз, озоруя, стискивал толстые брёвна в стенах, и они трещали и лопались.