Все математики, с которыми мне приходилось встречаться в школе и после школы, были людьми неряшливыми, слабохарактерными и довольно гениальными. Так что утверждение насчет того, что пифагоровы штаны якобы во все стороны равны, навряд ли абсолютно точно.
Возможно, у самого Пифагора так оно и было, но его последователи, наверно, об этом забыли и мало обращали внимания на свою внешность.
И все-таки был один математик в нашей школе, который отличался от всех других. Его нельзя было назвать слабохарактерным, ни тем более неряшливым. Не знаю, был ли он гениален, — сейчас это трудно установить. Я думаю, скорее всего был.
Звали его Харлампий Диогенович. Как и Пифагор, он был по происхождению грек. Появился он в нашем классе с нового учебного года. До этого мы о нем не слышали и даже не знали, что такие математики могут быть.
Он сразу же установил в нашем классе образцовую тишину. Тишина стояла такая жуткая, что иногда директор испуганно распахивал дверь, потому что не мог понять, на месте мы или сбежали на стадион.
Стадион находился рядом со школьным двором и постоянно, особенно во время больших состязаний, мешал педагогическому процессу. Директор даже писал куда-то, чтобы его перенесли в другое место. Он говорил, что стадион нервирует школьников. На самом деле нас нервировал не стадион, а комендант стадиона дядя Вася, который безошибочно нас узнавал, даже если мы были без книжек, и гнал нас оттуда со злостью, не угасающей с годами.
К счастью, нашего директора не послушались и стадион оставили на месте, только деревянный забор заменили каменным. Так что теперь приходилось перелезать и тем, которые раньше смотрели на стадион через щели в деревянной ограде.
Все же директор наш напрасно боялся, что мы можем сбежать с урока математики. Это было немыслимо. Это было все равно что подойти к директору на перемене и молча скинуть с него шляпу, хотя она всем порядочно надоела. Он всегда, и зимой и летом, ходил в одной шляпе, вечнозеленой, как магнолия. И всегда чего-нибудь боялся.
Со стороны могло показаться, что он больше всего боялся комиссии из гороно, на самом деле он больше всего боялся нашего завуча. Это была демоническая женщина. Когда-нибудь я напишу о ней поэму в байроновском духе, но сейчас я рассказываю о другом.
Конечно, мы никак не могли сбежать с урока математики. Если мы вообще когда-нибудь и сбегали с урока, то это был, как правило, урок пения.
Не зря пушкин из уст гринева говорит : "Не дай бог бунт на руси бессмысленный и беспощадный" В своем произведении А. С. Пушкин затронул тему чести русского народа и его борьбы с несправедливостью. Но почему же автор с такой критикой отзывается на борьбу, поднятую Е. Пугачевым. Пушкин замечал, что русский человек подобно богатырю , если он спит, то спит крепко, но вот когда его поднимишь, то тут то вот и не остановить его ничем, и много бед он может совершить как для себя, так и для окружающих. В тексте сразу видно, к чему приведет бунт. Люди были не готовы к борьбе. Лишь сила и кулаки могли по их мнению решить исход дела. Но в итоге же человек сам начал захлебываться в той крови которую он пролил, в той жестокости, бесчеловечности и поистине безжалостном выступлении. Для положительного результата такого выступления русский человек был не готов. Пушкин убедил нас в том, что бороться за правду нужно не силой, а разумом. И пока русский человек не будет грамотен и не сможет осознать происходящего, то до тех пор он останется рабом как господ своих, так и самого себя. Подводя итог, я делаю вывод, в произведении пушкина затронута тема бунта, а не восстания. Бунт похож на стихийное и необдуманрое вличение толпы, что мы и наблюдали, прочитав произведение. Восстание же вещь более цивилизованная. И лучше бы не было больше на русской земле подобных бунтов поистене "бессмысленных и беспощадных".
На протяжении 22 месяцев восстанием, которое переросло в настоящую гражданскую войну, была охвачена огромная территория: Оренбургский край, Урал, Прикамье, Башкирия, Поволжье (по площади это больше, чем вся Западная Европа).В повести «Капитанская дочка" А. С. Пушкин описывает события 1773—1774 годов — крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачева. Пугачёвская тема давно интересовала поэта. Он, как и многие его современники, пытался разобраться, что же такое пугачёвщина: освободительное движение угнетённого народа или бандитизм и мародерство шайки во главе с жестоким и кровожадным убийцей. То, что поэт сумел узнать о Пугачёве и его движении, то, каким выглядел бунтарь в его глазах, — всё это он изложил в «Капитанской дочке». Чтобы создать впечатление достоверности, автор делает рассказчиком Петра Гринёва, молодого дворянина, который не на приукрашивание и обман.
Все математики, с которыми мне приходилось встречаться в школе и после школы, были людьми неряшливыми, слабохарактерными и довольно гениальными. Так что утверждение насчет того, что пифагоровы штаны якобы во все стороны равны, навряд ли абсолютно точно.
Возможно, у самого Пифагора так оно и было, но его последователи, наверно, об этом забыли и мало обращали внимания на свою внешность.
И все-таки был один математик в нашей школе, который отличался от всех других. Его нельзя было назвать слабохарактерным, ни тем более неряшливым. Не знаю, был ли он гениален, — сейчас это трудно установить. Я думаю, скорее всего был.
Звали его Харлампий Диогенович. Как и Пифагор, он был по происхождению грек. Появился он в нашем классе с нового учебного года. До этого мы о нем не слышали и даже не знали, что такие математики могут быть.
Он сразу же установил в нашем классе образцовую тишину. Тишина стояла такая жуткая, что иногда директор испуганно распахивал дверь, потому что не мог понять, на месте мы или сбежали на стадион.
Стадион находился рядом со школьным двором и постоянно, особенно во время больших состязаний, мешал педагогическому процессу. Директор даже писал куда-то, чтобы его перенесли в другое место. Он говорил, что стадион нервирует школьников. На самом деле нас нервировал не стадион, а комендант стадиона дядя Вася, который безошибочно нас узнавал, даже если мы были без книжек, и гнал нас оттуда со злостью, не угасающей с годами.
К счастью, нашего директора не послушались и стадион оставили на месте, только деревянный забор заменили каменным. Так что теперь приходилось перелезать и тем, которые раньше смотрели на стадион через щели в деревянной ограде.
Все же директор наш напрасно боялся, что мы можем сбежать с урока математики. Это было немыслимо. Это было все равно что подойти к директору на перемене и молча скинуть с него шляпу, хотя она всем порядочно надоела. Он всегда, и зимой и летом, ходил в одной шляпе, вечнозеленой, как магнолия. И всегда чего-нибудь боялся.
Со стороны могло показаться, что он больше всего боялся комиссии из гороно, на самом деле он больше всего боялся нашего завуча. Это была демоническая женщина. Когда-нибудь я напишу о ней поэму в байроновском духе, но сейчас я рассказываю о другом.
Конечно, мы никак не могли сбежать с урока математики. Если мы вообще когда-нибудь и сбегали с урока, то это был, как правило, урок пения.