Характер Левши:
Талантливый народный умелец,мастер оружейник,работающий по металлу "Туляки искусные люди, на которых теперь почивала надежда нации."У левши-лишь прозвище,имя его не указанно,так как автор олицетворяет в образе Левши русские таланты.Малограмотный,бедный крестьянин,живёт в "тесной хороминке".Холостяк,который нежно любит своих стареньких родителей.
Внешность Левши обыкновенная,косоглазый,с родимым пятном на щеке и выдранными волосами на висках "от учения".Бедная ,заплатанная одежда и стоптанная обувь говорят о бедности героя.
Левша верит в Бога,не начинает дел без благословления."Туляк полон церковного благочестия и великий практик этого дела."
Упорный в труде,Левша добивается мастерства,умеет "вилять умом",но он добрый,простой и открытый.Левша с чувством собственного достоинства,отвечает всем,даже императору,без смущения.
Незлобный,умеющий прощать людей,Левша очень скромный.Самый талантливый,Левша выполнить любую,самую сложную работу.
Талант Левши не развивается,у него нет условий для дальнейшего обучения.Патриот своей родины,Левша не покупается на заморские соблазны,ему чужда вера англичан,а невесты его не впечатляют.
Узнав секрет англичан,Левша спешит домой.Левшу поразило в каком виде содержалось старое оружие,как за ним ухаживали и как хранили.Он узнал тайну англичан,они не чистили ружья кирпичом,поэтому ружья у них были в прекрасном состоянии и в полной боевой готовности.Его знания важны,они бы немало солдатских жизней,но никто не придаёт Левше большого значения.
Судьба Левши очень печальна,по приезде на Родину он серьёзно заболевает и попадает в госпиталь для нищих.Никто не ищет его,он просит передать секрет англичан царю,но об этом забывают.Левша находится в больнице на полу,его английский друг,шкипер,находит ему врача,но поздно,Левша умирает.Мастера никто не ценил,его не слушали,хотя он говорил правильные вещи и предостерегал от ошибок,которые бы много жизней простых солдат.Талантами полна земля русская,но ценить нужно всех и каждого,а не разбрасываться ими.Левша погибает,никому нет дела до него,а таких людей нужно беречь,они на вес золота."Таких мастеров, как баснословный Левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле".
Весь оставшийся день школьники решали, «кто где сядет, кто во что оденется и какие будут распорядки». По всему выходило, что меня и левонтьевского Саньку посадят в самый последний, задний ряд, поскольку мы «не удивляли мир прилежанием и поведением». Даже подраться не получилось — ребята просто прогнали нас. Тогда мы начали кататься с самого высокого обрыва, и я начерпал полные катанки снега.
Ночью у меня начали отчаянно ныть ноги. Я застудился, и начался приступ болезни, которую бабушка Катерина называла «рематизня» и утверждала, что я унаследовал её от покойной мамы. Бабушка лечила меня всю ночь, и уснул я только под утро. Утром за мной пришёл Санька, но пойти фотографироваться я не смог, «подломились худые ноги, будто не мои они были». Тогда Санька заявил, что тоже не пойдёт, а сфотографироваться успеет и потом — жизнь-то долгая. Бабушка нас поддержала, пообещав свезти меня к самому лучшему фотографу в городе. Только меня это не устраивало, ведь на фото не будет нашей школы.
Продолжение после рекламы:
В школу я не ходил больше недели. Через несколько дней к нам зашёл учитель и принёс готовую фотографию. Бабушка, как и остальные жители нашего села, относилась к учителям очень уважительно. Они ко всем были одинаково вежливы, даже к ссыльным, и всегда готовы были Даже Левонтия, «лиходея из лиходеев», наш учитель смог утихомирить им деревенские, как могли: кто за дитём посмотрит, кто горшок молока в избе оставит, кто воз дров привезёт. На деревенских свадьбах учителя были самыми почётными гостями.
Работать они начинали в «доме с угарными печами». В школе не было даже парт, не говоря уже о книжках с тетрадками. Дом, в котором разместилась школа, срубил ещё мой прадед. Я там родился и смутно помню и прадеда, и домашнюю обстановку. Вскоре после моего рождения родители отселились в зимовье с протекающей крышей, а ещё через некоторое время прадеда раскулачили.
Раскулаченных тогда выгоняли прямо на улицу, но родня не давала им погибнуть. «Незаметно» бездомные семьи распределялись по чужим домам. Нижний конец нашего села был полон пустых домов, оставшихся от раскулаченных и высланных семей. Их-то и занимали люди, выброшенные из родных жилищ накануне зимы. В этих временных пристанищах семьи не обживались — сидели на узлах и ждали повторного выселения. Остальные кулацкие дома занимали «новожители» — сельские тунеядцы. За какой-нибудь год они доводили справный дом до состояния хибары и переселялись в новый.
Из своих домов люди выселялись безропотно. Только один раз за моего прадеда заступился глухонемой Кирила. «Знавший только угрюмую рабскую покорность, к сопротивлению не готовый, уполномоченный не успел даже и о кобуре вспомнить. Кирила всмятку разнёс его голову» ржавым колуном. Кирилу выдали властям, а прадеда с семьёй выслали в Игарку, где он и умер в первую же зиму.
В моей родной избе сперва было правление колхоза, потом жили «новожители». То, что от них осталось, отдали под школу. Учителя организовали сбор вторсырья, и на вырученные деньги купили учебники, тетради, краски и карандаши, а сельские мужики бесплатно смастерили нам парты и лавки. Весной, когда тетради кончались, учителя вели нас в лес и рассказывали «про деревья, про цветки, про травы, про речки и про небо».
Уже много лет а я всё ещё помню лица моих учителей. Фамилию их я забыл, но осталось главное — слово «учитель». Фотография та тоже сохранилась. Я смотрю на неё с улыбкой, но никогда не насмехаюсь. «Деревенская фотография — своеобычная летопись нашего народа, настенная его история, а ещё не смешно и оттого, что фото сделано на фоне родового, разорённого гнезда».