Тягостное чувство возникает по окончании чтения рассказа К. Г. Паустовского «Телеграмма». Не светлая печаль, тихая грусть и примирительная гармония с миром, но какой-то тяжеленный темный камень на душе. Будто бы чувство вины, постигшее Настю слишком поздно, ложится в какой-то степени и на меня. Вообще подобные темы не так уж свойственны общеизвестному Паустовскому, изучаемому в школе и любимому маленькими детьми. Мы все знаем автора, уважающего и ценящего родную природу, мастера тонких и трогательных описаний каждой травинки, жучка, солнечных восходов. Психологического, трагического, о старости одинокой думающего Паустовского знает далеко не каждый. А может, и не хочет знать. Потому что такие книги читать трудно, мрачно. Итак, о чем за задуматься «Телеграмма» заставляет читателя? В рассказе много пространства и букв уделяется некоему скульптору, его бедственному положению, его талантливым работам, удачной выставке и т.д. Но все эти детали, художественную деятельность описывающие — лишь ширма, прикрывающая главную тему, сущность и идею произведения. Поэтому рассуждать о судьбах художников я не буду. Перейду к тому, что поразило, растрогало и расстроило меня. Старость. Одинокая, полуслепая, неопрятная, сирая. Бывшая красавица и светская барышня, дочка известнейшего художника, прожившая молодые годы в Париже, теперь она — усохшая старушонка, всеми оставленная среди обломков былых воспоминаний. Квартира — почти уже музей, но до его пока ещё живой хозяйки никому нет дела. Кроме бестолковой босоногой девчонки, с которой не о чем и поговорить, которая не понимает ценности этой дряхлой роскоши, руин «винтажа», бесценных фотографий… Но самое обидное (это слово не выражает всей гаммы эмоций, оно безлико, собирательно и слишком «нормально») — то, что старушка совершенно не нужна собственной дочери. Молодая женщина, в расцвете сил и карьеры, занята откапыванием талантов, организацией выставок и инсталляций, эй просто некогда заниматься мелкими проблемами престарелой матери. Получила письмо — значит, ещё жива. И слава богу! Чего же ещё! Ехать куда-то — это же долго, это значит — потерять драгоценное время без толку, ни на что. На темную комнату, засиженные мухами портреты, слышанные уже много раз рассказы… Ах, как скучно! Потом! Думаешь: а я? Много я прихожу слушаю? Не родителей, конечно, они пока в силе, в работе, в планах, им всего этого не требуется. А бабушка? Дедушка? Дряхлые, тихие, неприхотливые. Доверчивые и болтливые. Не ждущие подарков, сюрпризов, внимания особенного. Позвонили им — столько радости! А если уж приехать в гости расщедрились — вообще праздник! «Телеграмма», которая опоздала, мне ещё раз (поскольку эта мысль, конечно же, не нова даже для школьника) напомнила: все нужно делать вовремя! Говорить близким о том, что ты любишь их и ценишь, проводить с ними вечера вместо того, чтобы по танцам-клубам мотаться. Клубы не денутся никуда и через 10 лет. А вот старики…
1) максим максимыч ждал встречи с печериным. он был его старым другом, и узнав о приезде печерина, м. м. сильно обрадовался и взволновался. — что ты? что ты? печорин? . ах, боже мой! . да не служил ли он на кавказе? . — воскликнул максим максимыч, дернув меня за рукав. у него в глазах сверкала радость. — служил, кажется, — да я у них недавно. — ну так! . так! . григорий александрович? . так ведь его зовут? . мы с твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея, так что заставил его пошатнуться.. — ведь сейчас прибежит! . — сказал мне максим максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться.. ушел за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало пренебрежение печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя. 2) он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера. когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного . с первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. в его улыбке было что-то детское. его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов. во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! это признак — или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. то не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. 4)во-первых, он не считает максима максимыча своим другом. про дружбу он говорит: «из двух друзей всегда один раб другого» . они из разных социальных слоёв, и если судьба их свела вместе в крепости на кавказе, то в другой жизни они не могут быть близкими людьми. во-вторых, печорину больно вспоминать с бэлой, которую он хочет забыть, а максим максимыч невольно напоминает ему об этом. в третих, он охладел к жизни и не ждал в ней уже ни счастья, ни удовольствия, лишь минутной радости.. жить ему оставалось
