Гете называл архитектуру застывшей музыкой – в этом смысле показательна цитата из его Фауста: «Звучит триглиф, звучат колонны, свод, и дивный храм как будто весь поет», – и это не просто образ: обе области искусства, архитектура и музыка, действительно тесно связаны между собой и созвучны друг другу. Музыка невидима, а архитектура неслышима, но ассоциативно можно «видеть» музыку и «слышать» архитектуру.
Американский музыкант Дэвид Бирн большой путь от игры в клубе CBGB в трущобах Нью-Йорка до аншлага в Карнеги-холл. Связь музыки и того пространства, в котором ее исполняют, интересовала его всегда – не так давно музыкант даже представил свою книгу «Как действует музыка». О том, как музыка меняется в угоду конкретному пространству, где она будет исполнена, он размышлял во время своего выступления на TED Talks. Бирн уверен, из-за ревербераций в таких залах, как Карнеги-холл, музыка должна была быть несколько менее ритмичной и более текстурной. Вместе с тем, джазовые ансамбли раньше играли на речных судах и в клубах, в небольших помещениях, где люди танцевали, кричали и выпивали. Поэтому такая музыка должна была быть достаточно громкой, чтобы ее было слышно.
Вместе с тем, верно и другое: музыка не только подстраивается под пространство, в котором ее будут играть, но и формирует его. В 1877 году британский историк искусства Уолтер Патер заметил: «Все искусство стремится к тому, чтобы стать музыкой», и архитектура, конечно, не исключение – построенная на ритмах и гармонии, она состоит из эквивалентных аккордам элементов: колонны, аркада, трифорий, галереи и прочее. Статья на эту тему была, в частности, у Architectural Review – Architecture Becomes Music. Мы расскажем о выдающихся архитектурных проектах, задуманных как «застывшая музыка».
Объяснение:
Персидские ковры, клетки с удивительными певчими птицами, китайские вазы, из которых торчали перья страусов и павлинов, старинное оружие, самобытные африканские ритуальные маски, подушки из парчи и шкатулки из слоновой кости – всё это описание не музейного собрания, а домашняя обстановка Константина Маковского.
Будучи страстным собирателем редких предметов различных культур и исторических эпох, живописец частенько использовал их для создания нужного интерьера в своих работах. С такого же метода, «живой картины», была создана и эта замечательная работа, воплощающая боярский свадебный пир.
Для правдивого воссоздания антуража автор использовал свою коллекцию старинных вещей, а также объездил немало коллекционеров, и пригласил аристократов в качестве статистов. Выстраивание композиции предварялось музыкальными вечерами, переодеванием, а после Маковский подробно «собирал» своих немых артистов в сцену и разъяснял каждому что они должны изображать. По настоящему новаторский метод того времени!
Данная работа была создана специально для экспонирования в Европе. Маковский искал признания за рубежом, и выбрал сюжет неслучайно – европейцы очень интересовались в то время самобытной русской историей, поэтому работу, так достоверно и красочно описывающую сцену из жизни XVII века, приняли хорошо. Впрочем, успех только усилили раскол между Маковским и многими его друзьями-художниками, в особенности с передвижниками, которые видели, прежде всего, социальную роль искусства и считали, что русскому художнику негоже искать славу у зарубежного зрителя.