меннерса, как матрос следил за его гибелью, отказав в , красноречивый тем более, что умирающий дышал с трудом и стонал, поразил жителей каперны. не говоря уже о том, что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое, чем перенесенное лонгреном, и горевать так сильно, как горевал он до конца жизни о мери, – им было отвратительно, непонятно, поражало их, что лонгрен молчал. молча, до своих последних слов, посланных вдогонку меннерсу, лонгрен стоял; стоял неподвижно, строго и тихо, как судья, выказав глубокое презрение к меннерсу – большее, чем ненависть, было в его молчании, и это все чувствовали. если бы он кричал, выражая жестами или суетливостью злорадства, или еще чем иным свое торжество при виде отчаяния меннерса, рыбаки поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они – поступил внушительно, непонятно и этим поставил себя выше других, словом, сделал то, чего не прощают. никто более не кланялся ему, не протягивал руки, не бросал узнающего, здоровающегося взгляда. совершенно навсегда остался он в стороне от деревенских дел; мальчишки, завидев его, кричали вдогонку: «лонгрен утопил меннерса! » . он не обращал на это внимания. так же, казалось, он не замечал и того, что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного. случай с меннерсом закрепил ранее неполное отчуждение. став полным, оно вызвало прочную взаимную ненависть, тень которой пала и на ассоль.
девочка росла без подруг. два-три десятка детей ее возраста, живших в каперне, пропитанной, как губка водой, грубым семейным началом, основой которого служил непоколебимый авторитет матери и отца, переимчивые, как все дети в мире, вычеркнули раз – навсегда маленькую ассоль из сферы своего покровительства и внимания. совершилось это, разумеется, постепенно, путем внушения и окриков взрослых приобрело характер страшного запрета, а затем, усиленное и кривотолками, разрослось в детских умах страхом к дому матроса.
к тому же замкнутый образ жизни лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести» . играя, дети гнали ассоль, если она приближалась к ним, швыряли грязью и дразнили тем, что будто отец ее ел человеческое мясо, а теперь делает фальшивые деньги. одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала, наконец, оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: – «скажи, почему нас не любят? » – «э, ассоль, – говорил лонгрен, – разве они умеют любить? надо уметь любить, а этого-то они не могут» . .
Краткое содержание рассказа Читается за 3 минуты оригинал — 20 мин В этот холодный и ненастный октябрь Катерине Петровне стало ещё труднее вставать по утрам. Старый дом, в котором она доживала свой век, был построен её отцом, известным художником, и находился под охраной областного музея. Дом стоял в селе Заборье. Каждый день к Катерине Петровне прибегала Манюшка, дочь колхозного сапожника по хозяйству. Иногда заходил Тихон, сторож при пожарном сарае. Он помнил, как отец Катерины Петровны строил этот дом. Настя, единственная дочь Катерины Петровны, жила в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад. Катерина Петровна очень редко писала Насте — не хотела мешать, но думала о ней постоянно. Настя тоже не писала, только раз в два-три месяца почтальон приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей.Однажды в конце октября, ночью кто-то долго стучал в калитку. Катерина Петровна вышла посмотреть, но там никого не было. В ту же ночь она написала дочери письмо с приехать. Настя работала секретарём в Союзе художников. Художники звали её Сольвейг за русые волосы и большие холодные глаза. Она была очень занята — устраивала выставку молодого скульптора Тимофеева, поэтому положила письмо матери в сумочку не читая, только вздохнула с облегчением: если мать пишет — значит жива. В мастерской Тимофеева Настя увидела скульптуру Гоголя. Ей показалось, что писатель насмешливо и укоризненно смотрит на неё. Две недели Настя возилась с устройством выставки Тимофеева. На открытие выставки курьерша принесла Насте телеграмму из Заборья: «Катя помирает. Тихон». Настя скомкала телеграмму и снова почувствовала на себе укоризненный взгляд Гоголя. В тот же вечер Настя уехала в Заборье. Катерина Петровна не вставала уже десятый день. Манюшка шестые сутки не отходила от неё. Тихон пошёл на почту и что-то долго писал в почтовом бланке, потом принёс его Катерине Петровне и испуганно прочёл: «Дожидайтесь, выехала. Остаюсь всегда любящая дочь ваша Настя». Катерина Петровна поблагодарила Тихона за доброе слово, отвернулась к стенке и словно уснула. Хоронили Катерину Петровну на следующий день. На похороны собрались старухи и ребята. По дороге на кладбище похороны увидела молоденькая учительница и вспомнила о своей старенькой матери, которая осталась одна. Учительница подошла к гробу и поцеловала Катерину Петровну в высохшую жёлтую руку. Настя приехала в Заборье на второй день после похорон. Она застала свежий могильный холм на кладбище и холодную тёмную комнату, из которой ушла жизнь. В этой комнате Настя проплакала всю ночь. Уезжала она из Заборья крадучись, чтобы никто не заметил и ни о чём не спросил. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не может снять с неё груз непоправимой вины.
Мцыри как романтический герой Одной из вершин художественного наследия Лермонтова является поэма Мцыри плод деятельной и напряженной творческой работы. Еще в раннюю пору в воображении поэта возник образ юноши, произносящего на пороге смерти гневную, протестующую речь перед своим слушателем старшим монахом. В поэме Исповедь (1830 год, действие происходит в Испании) герой, заключенный в темницу, провозглашает право на любовь, которая выше монастырских уставов. Увлечение Кавказом, стремление к изображению ситуаций, в которых с наибольшей полнотой может раскрыться мужественный характер героя, приводит Лермонтова в пору высшего расцвета его дарования к созданию поэмы Мцыри (1840 год) , повторяющей многие стихи из предшествующих стадий работы над тем же образом. Перед Мцыри была написана поэма Беглец. В ней Лермонтов развивает тему кары за трусость и предательство. Краткий сюжет: изменник долгу, забывший о родине, Гарун сбежал с поля битвы, не отомстив врагам за гибель отца и братьев. Но беглеца не примет ни друг, ни возлюбленная, ни мать, даже от трупа его все отвернутся, и никто не отнесет его на кладбище. Поэма призывала к героизму, к борьбе за свободу отчизны. В поэме Мцыри Лермонтов развивает идею мужества и протеста, заложенную в Исповеди и поэме Беглец. В Мцыри поэт почти полностью исключил любовный мотив, игравший столь значительную роль в Исповеди (любовь героя-монаха к монахине) . Этот мотив отразился лишь в краткой встрече Мцыри с грузинкой у горного потока. Герой, побеждая непроизвольный порыв молодого сердца, отказывается от личного счастья во имя идеала свободы. Патриотическая идея сочетается в поэме с темой свободы, как и в творчестве поэтовдекабристов. Лермонтов не разделяет этих понятий: в одну, но пламенную страсть сливается любовь к отчизне и жажда воли. Тюрьмой становится для Мцыри монастырь, душными кажутся ему кельи, сумрачными и глухими стены, трусливыми и жалкими стражи-монахи, сам он рабом и узником
ответ:
в книге всё об этом написано, прочитал бы..
меннерса, как матрос следил за его гибелью, отказав в , красноречивый тем более, что умирающий дышал с трудом и стонал, поразил жителей каперны. не говоря уже о том, что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое, чем перенесенное лонгреном, и горевать так сильно, как горевал он до конца жизни о мери, – им было отвратительно, непонятно, поражало их, что лонгрен молчал. молча, до своих последних слов, посланных вдогонку меннерсу, лонгрен стоял; стоял неподвижно, строго и тихо, как судья, выказав глубокое презрение к меннерсу – большее, чем ненависть, было в его молчании, и это все чувствовали. если бы он кричал, выражая жестами или суетливостью злорадства, или еще чем иным свое торжество при виде отчаяния меннерса, рыбаки поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они – поступил внушительно, непонятно и этим поставил себя выше других, словом, сделал то, чего не прощают. никто более не кланялся ему, не протягивал руки, не бросал узнающего, здоровающегося взгляда. совершенно навсегда остался он в стороне от деревенских дел; мальчишки, завидев его, кричали вдогонку: «лонгрен утопил меннерса! » . он не обращал на это внимания. так же, казалось, он не замечал и того, что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного. случай с меннерсом закрепил ранее неполное отчуждение. став полным, оно вызвало прочную взаимную ненависть, тень которой пала и на ассоль.
девочка росла без подруг. два-три десятка детей ее возраста, живших в каперне, пропитанной, как губка водой, грубым семейным началом, основой которого служил непоколебимый авторитет матери и отца, переимчивые, как все дети в мире, вычеркнули раз – навсегда маленькую ассоль из сферы своего покровительства и внимания. совершилось это, разумеется, постепенно, путем внушения и окриков взрослых приобрело характер страшного запрета, а затем, усиленное и кривотолками, разрослось в детских умах страхом к дому матроса.
к тому же замкнутый образ жизни лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести» . играя, дети гнали ассоль, если она приближалась к ним, швыряли грязью и дразнили тем, что будто отец ее ел человеческое мясо, а теперь делает фальшивые деньги. одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала, наконец, оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: – «скажи, почему нас не любят? » – «э, ассоль, – говорил лонгрен, – разве они умеют любить? надо уметь любить, а этого-то они не могут» . .