Какой стихотворный размер этого стихотворения? ты помнишь, алёша, дороги смоленщины ты помнишь, алёша, дороги смоленщины, как шли бесконечные, злые дожди, как кринки несли нам усталые женщины, прижав, как детей, от дождя их к груди, как слёзы они вытирали украдкою, как вслед нам шептали: - господь вас и снова себя называли солдатками, как встарь повелось на великой руси. слезами измеренный чаще, чем вёрстами, шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз: деревни, деревни, деревни с погостами, как будто на них вся россия сошлась, как будто за каждою околицей, крестом своих рук ограждая живых, всем миром сойдясь, наши прадеды молятся за в бога не верящих внуков своих. ты знаешь, наверное, всё-таки родина - не дом городской, где я празднично жил, а эти просёлки, что пройдены, с простыми крестами их могил. не знаю, как ты, а меня с деревенскою дорожной тоской от села до села, со вдовьей слезою и с песнею женскою впервые война на просёлках свела. ты помнишь, алёша: изба под борисовом, по мёртвому плачущий девичий крик, седая старуха в салопчике весь в белом, как на смерть одетый, старик. ну что им сказать, чем утешить могли мы их? но, горе поняв своим бабьим чутьём, ты помнишь, старуха сказала: - родимые, покуда идите, мы вас подождём. «мы вас подождём! » - говорили нам пажити. «мы вас подождём! » - говорили леса. ты знаешь, алёша, ночами мне кажется, что следом за мной их идут голоса. по обычаям, только на земле раскидав позади, на наших глазах умирали товарищи, по- рубаху рванув на груди. нас пули с тобою пока ещё милуют. но, трижды поверив, что жизнь уже вся, я всё-таки горд был за самую милую, за горькую землю, где я родился, за то, что на ней умереть мне завещано, что мать нас на свет родила, что, в бой провожая нас, женщина по- три раза меня обняла.
